— В книге вы высказываетесь в том числе про путинское большинство, считая, что «однажды оно станет для России апокалиптическим»: «Оно уже доказало, что ради сохранения своего положения и эмоционального тонуса готово на любые тиранства внутри и вне страны. И, услышав зов более мощной чрезвычайности, оно с готовностью откликнется на него». В чем вы видите апокалиптическую роль путинского большинства?

— Все просто: есть население, живущее на скромную ренту от власти в отсутствие политической нации, политики и государства. Но это «преторианское большинство». Оно привыкло к волшебной атмосфере экстремальности, чудес — одновременно опасных и выгодных. У нас «почти война», но в то же время все знают, что на самом деле ее нет, зато дух захватывает. Эскалация за эскалацией. Сегодня аудитория разогрета, но где солист?

Команда Кремля уже не предлагает той увлекательно выгодной политики, которую обещала. Выяснилось, что концерт отложен, но за места надо еще раз доплатить.

Возник государственный вакуум, в который может зайти кто-то другой. С чуть более выгодным предложением преторианской массе.

— Кто-то по-настоящему радикальный?

— Радикалов на словах у нас толпы. Проблема не в радикализме, а в том, что военными эскалациями власть создает спрос, на который сама ответить не сможет. Примерно такова же была ситуация в 1917 году. Временное правительство стянуло к себе прерогативы свергнутого монарха и Государственной думы.

А болтовней Керенского о том, как Россия встала с колен и будет примером всему миру, разожгло аппетит к чему-то неопределенно великому. В этот запрос тихо вошли через запасной ход Ленин с Троцким.

— Но в 1917 году ситуация в России была совсем иной.

— Я и не сравниваю людей. Я говорю, что тот в политике, кто раздувает ожидания непосильных чудес, готовит угощение для другого. Власть стремительно приближает будущее, но не думает о нем и запретила о нем говорить политикам. Между тем истощаются ресурсы и будущее все ближе и все болезненней.

Я считаю 2016-й «терминальным» — моментом истины для такой модели обращения с государством.

— Почему именно 2016-й?

— Заклинания великой Россией при тающих ресурсах и явном неумении управлять остатками ускоряют кризис. Все проседает, денег меньше, а председатель ЦБ советует не смотреть на курсы валют и на привычки средних слоев. Думаю, неизбежна какая-то трансформация в стране — желательно, конечно, не разрушительная, — но перед тем жди еще одной эскалации. А по законам русских эскалаций, следующая должна быть масштабней и рискованней прошлых.

— Если 2016 год — финал нынешней модели поведения, то что будет потом?

— Финал — это не катастрофа. Машина фантазий останавливается, и видно, что дальше ей нечем играть: нет денег, нет мобильности, нет сторонников и компетентных кадров. Но при коллапсе ресурсов решать надо быстро, принимая не «геополитические» решения, а настоящие. Когда станет понятно, что государства нет, а командный пункт управления «ушел за «Клинским», люди начнут что-то предпринимать.

— Возможно ли, что ситуация отчасти изменится через выборы в Госдуму, которые как раз состоятся в 2016 году?

— Любая реальная повестка 2016 года потребует ревизии страны и наличных ресурсов. Что у нас еще есть? Кто еще занимается делом, а не охраняет дачи? Что немедленно подлежит отмене?

К негодному, например, относится значительная часть продукции нынешней Думы. Самой бесславной из всех Дум за 100 лет.

Хорошо, если в обществе сложится согласие вокруг идеи, что депутаты данной Думы не должны войти в следующую — все целиком. Тогда выборы еще могли бы приобрести государственную ценность. Но в любом случае выборы будут иными, чем их проектируют наши мудрецы. А какими именно — вопрос к тем, кто идет играть на это поле и у кого там есть ставки. У меня ставок нет.

источник

Читайте так же:

Поделиться в соц. сетях

0