«Медиазона» записала многочасовой рассказ экс-прокурора Сергея Цыркуна о безумных конспирологических теориях, повальной коррупции, сфальсифицированных уголовных делах, полицейском произволе, крышевании, проституции и других неотъемлемых составляющих жизни в России конца XX — начала XXI века.
Цыркун. Азбука Цыркуна
Бывший заместитель прокурора Тверского района Москвы Сергей Цыркун был уволен из органов прокуратуры в декабре 2004 года: он выступал гособвинителем по делу о захвате здания Минздрава активистами НБП (спустя три года партия была признана экстремистской и запрещена), у входа в суд столкнулся с родителями обвиняемых и в завязавшейся перепалке выкрикнул: «Ненавижу вас, большевики проклятые!». Руководство сочло поступок Цыркуна порочащим звание прокурорского работника; он в ответ говорил, что и сам не остался бы на службе, потому что правосудие в современной России превратилось в «конвейер», а «в московских судах практически не выносится оправдательных приговоров». После увольнения экс-прокурор начал писать и выпустил уже три книги: «Кровавые ночи 1937 года», «Сталин против Лубянки» и «Сверхсекретная история Большого террора».

А

Антисемитизм. Я помню одно уголовное дело у нас, которое я расследовал. Оно было возбуждено по команде сверху. Там какой-то парень нарисовал свастику на синагоге на Поклонной горе. Ну, давайте его привлекать по 282-й за разжигание ненависти. Парень был, мягко говоря, чудной. Даже не по своим взглядам, хотя он был уверен, что миром правит царь иудейский, настоящее имя Хрущева было Соломон Перламутр, а Брежнева — Альфредо Израилевич Гальперин. Все это он рассказывал на допросе. Он считал, что ГРУ Генштаба находится в руках сионистов, и они его убьют в камере. В камере он сидел всего пару суток — и то, была команда его держать. Потом я отпустил его под подписку. Я назначил ему психиатрическую экспертизу, она его, кстати, признала вменяемым — несмотря на то, что у него было увлечение методиками превращения в Сверхчеловека. А метод у него был следующий: он три дня ничего не ел, потом на пустой желудок выпивал бутылку водки, его выташнивало. Он считал, что из него выходят шлаки, которые мешают его очищению, а значит, скоро одним взглядом, силой мысли он cможет сопротивляться мировому сионизму.

Дело по-тихому я замял, подвел под прекращение. Тогда контроля жесткого не было. Был вариант абсолютно законный — отдать его под суд за акт вандализма. Но так не захотели, потому что в газете «Московский комсомолец» написали, что поймали «политического», опасного фашиста. Тут надо отдать должное людям из синагоги — они совершенно не поднимали шума, не требовали крови вообще. По справедливости этого парня надо было обязать привести фрагмент стены в надлежащий вид, пусть оплатит — может, это и изменило бы вектор борьбы с мировым сионизмом.

Б

Бениаминов. Было дело молодого коммуниста [Армена] Бениаминова, который залез на Думу и флаг скинул.

В июне 2004 года Тверской районный суд Москвы признал Бениаминова виновным по статье 329 УК РФ (надругательство над государственным гербом или государственным флагом) и приговорил его к одному году лишения свободы условно. После приговора коммуниста назначили директором ГУП «Псковрегионинвест», однако депутат Госдумы Алексей Митрофанов назвал такое кадровое решение «плевком в лицо» федеральной власти, и Бениаминову пришлось уволиться. Сейчас он — вице-президент компании-производителя мороженого «Чистая линия».

Там была для меня лично ситуация анекдотичная. Это было 7 ноября [2003 года], я сидел на дежурстве и смотрел телевизор. Показывают какой-то постсоветский фильм «Русский регтайм», а действие происходит в СССР — про ребят, которые 7 ноября скинули красный флаг. Их за это замели, замесили в КГБ, туда-сюда, один бежал в Америку, потому что он дал на них показания. Фильм известный в то время был. И тут мне звонят и говорят: флаг скинули. Я еще подумал, вдохновился человек. Моя воля, я бы и до уголовной ответственности не доводил — выписать штраф и все.

В

Взятки. Когда на руководящую должность я попал, на меня выходили сослуживцы: ты вопросы решаешь? Нет, ребята, не решаю. Так, бесплатно помогу, но денег в руки не возьму. Сам запалюсь и вас запалю.

Но в мое время еще можно было не замазаться. Ответ был стандартный: ты на мое начальство выйди, если оно даст письменное распоряжение, то пожалуйста. И никаких вопросов не возникало ни у кого. Но когда я уходил, уже нельзя так было отвечать. Сделай или проблемы получишь — придет проверка и придерутся до фонарного столба.

Когда я заканчивал, то не было редкостью, что люди за изнасилование сидели до суток без оформления. Им говорили: вот вам сутки на сбор денег. Этой пакостью уже мои коллеги занимались, когда я уходил. Я знал такие случаи. Это возмутительно с общечеловеческой точки зрения.

Г

Гантеля. Мне известен случай: в одном из московских районов в 1990-е годы жил человек по кличке Гантеля. У него было лишь одно увлечение — махач. То есть, любил беспричинную драку. Когда он выходил во двор, он цеплялся к первому встречному и говорил: давай подеремся. Причем он не выбирал соперников по возрасту и весу. Даже бабушек с лавочек сдувало. Люди пришли к участковому и сказали: посадите за что-нибудь. В итоге соорудили ему искусственное преступление, чтобы он посидел в тюрьме небольшой срок, подумал. Бывают такие кухонные боксеры или шпана молодая. Все меры приняли, но не понимает ничего. Он мешает людям жить, что с ним делать, кроме как посадить по нахалке? Или «сделать обезьяну», когда изымают из заднего кармана штанов магазин с патронами.

Горбушка. Был рынок Горбушка под открытым небом. Я по нему уголовное дело расследовал. Начинал я там с ерунды всякой, а когда стали кого-то из торгашей привлекать к ответственности, выяснилось, что такого рынка не существует. То есть он есть, но его нет по документам. Тогда я немножко разгулялся — там и в управу района следы вели. Выдавала разрешения на право торговли на этом рынке женщина, которая в управе числилась уборщицей. Несмотря на это, у нее был отдельный кабинет, где она выдавала разрешения. И этот рынок был подментован на все 100%. Милиционера одного я посадил в следственный изолятор за это, хотя он тоже был пешкой.

Вызвали меня на заслушивание к прокурору Москвы — он меня поддержал, когда я рассказал, какой там масштаб происходит. Должен сказать, что там снимали с должностей достаточно высоких, замначальника управления милиции по Западному округу должен был уйти без возбуждения уголовного дела. Его сложно было притянуть. У одного из крышевателей рынка — он не осужден, не могу фамилию назвать, он был типа бригадира, собирал со всех деньги, вопросы всякие решал — у него при обыске на квартире обнаружили протокол, составленный по факту того, что этот рынок работает незаконно. А в окружном ОБЭПе такого протокола не было. Они немножко на него наехали, провели проверку и у себя протокол уничтожили. А он у себя дома протокол держал, мы его и нашли.

Д

Десять суток. В 1990-е годы я застал такую практику: забирают каких-то забулдыг с притона, и они сидят в милиции, не оформленные никак. Это называлось «уходить не хотят». Приезжает какая-то проверка: кто у вас сидит, вот за решеткой люди? А эти что к батарее пристегнутые? А это местные активисты, приковали себя к наручниками к батарее, требуют начальника московской милиции. К ним подходит проверяющий: граждане, а что вы тут делаете? Те: мы находимся здесь и никуда не уйдем. Им же тоже объясняли, как надо отвечать. Они сидели там днем и ночью. Их не кормили. Ну, по собственной инициативе покупали буханку хлеба, но так за собственный счет кормить их полноценным обедом не по карману было. Потом им надоедало сидеть и они говорили «правду-матку». Сейчас это искоренено. Законность в этом смысле на более высоком уровне.

Диссертация. Одна из причин ухода из прокуратуры была — чтобы добить кандидатскую. Тема была: «Расследование притонов для занятий проституцией». Первая диссертация на эту тему в России, она почему-то считается неприличной, про нее не пишут. Я взял наугад несколько учебников криминалистики и не нашел ни в одном ни главы, ни раздела, ни параграфа про расследование таких преступлений. Хотя содержатель притона для проституток по уши в коррупции и связях с преступным миром. И в провинции он — необходимый человек. Все банные истории с местными начальничками не обходятся без этих девочек. Мне известны случаи по службе, когда прокурорские работники уезжали в провинцию в командировку, и к ним в баню приводили девочек — не по их просьбе, а в порядке гостеприимства — и обижались, если люди отказывались. В провинции всегда считают, что москвичи ближе к гомосексуализму, Гейропе, есть такое предубеждение. И если приезжает какой-то начальник из Москвы, ему предлагают девочек, а он отказывается… Может, он гомосексуалист, наверное — а какие могут быть объяснения?

Притон не может быть, что называется, не подментованным. Абсолютно, тотально. Притон не может работать без рекламы. Притон только для своих — это редкость, он неокупаем. А если есть реклама, то оперативники выявляют его сразу. Все раскрытия притонов — это по принципу «если всем платить, денег не хватит». Кому-то одному платишь, но рано или поздно другой накроет. Почему в провинции почти нет дел по притонам? Потому что там легко договориться. Начальник местной милиции, его жена — председатель суда; с ним договоришься, и, считай, про тебя забыли. В Москве так не получится.

Е

«Ехал в РОВД». В 1990-е настоящего преступника стало посадить очень сложно. Я учился в Петербурге, и коллеги рассказывали историю, что вели непрерывную слежку с записью за криминальным авторитетом. А у него в одном кармане оружие, в другом бумага, что он везет его сдавать. Оперативники приехали проконсультироваться к зампреду городского суда: мимо скольких отделений авторитет должен проехать, чтобы его можно было осудить за ношение оружия. Судья говорит, пусть мимо трех проедет, мы его и осудим. Он проехал и его осудили. Правда, он говорил: «Я ехал в РОВД, в обычных отделениях все купленные».

Ж

Желающие стать террористами. Желающих стать террористами тоже было много в 1990-е. И правые, и левые, и зеленые. Анархисты были. У них было несколько организаций. Было шумное дело про «Поваренную книгу», это один из первых случаев, когда преследовали за литературу — за то, что там были рецепты, как сделать бомбу. Не потому, что призывы содержала, как сейчас говорят, а [инструкции] как взрывы делать.

В июле 1999 года суд в Краснодаре приговорил к четырем и трем годам лишения свободы соответственно анархистов Ларису Щипцову и Геннадия Непшикуева, которые обвинялись в подготовке покушения на губернатора Кубани Николая Кондратенко при помощи самодельной бомбы. Обнаруженная у Щипцовой «Поваренная книга анархиста», по версии следствия, свидетельствовала «об идейных убеждениях и стремлении изготовить и привести в действие взрывное устройство», которое экспертиза признала непригодным для взрыва. Узнав о задержании «террористов», губернатор Кондратенко заявил, что налицо «заговор международных сионистских центров». На момент вынесения приговора Щипцова была беременна вторым ребенком.

Да я сам помню, как отмечали день рождения Гитлера и Ленина. Все всегда с шумом, толпы молодежи, усиленный режим несения службы. Я ходил в штатском внутри молодежи, и, надо сказать, было много сотрудников в штатском. Во всех этих организациях было много и агентов просто, и агентов-провокаторов, которым передавали имитационный пластид. Чтобы до теракта дело не довести, но террориста принять с доказательствами.

З

«3алиновать терпилу». Если я буду адвокатом, я должен как честный человек говорить своим клиентам: я ничем не могу помочь. Я могу побиться за то, чтобы дали поменьше, побороться за переквалификацию. Надо это вам или нет? А жена говорит: мой муж ни в чем не виноват, я хочу, чтобы его отпустили. У меня очень много знакомых адвокатов, почему я хорошо знаю их взаимоотношения с клиентами. Честный адвокат, если он не имеет личных связей, если это не адвокат уровня Генри Резника, у которого само имя — пропуск, он не может своим клиентам ничего обещать и гарантировать. А у людей такое представление: я иду в сапожную мастерскую, я должен получать гарантию, что мне сапоги починят. И адвокат, он тоже пусть даст гарантии, когда мой муж будет на свободе. Если адвокат говорит: после отбытия срока ваш муж будет на свободе, то клиент уйдет к другому адвокату, который скажет: сделаем, все можно, любой каприз за ваши деньги. Давайте столько-то — тому-то надо дать, еще кому-то и так далее. Когда человек деньги перестает давать, то ему говорят: вы несолидный человек, нормальные люди так не поступают, вы меня подвели, я договаривался с серьезными людьми, просил, я давал слово. Это называется «залиновать терпилу». Я не то, чтобы не владел этим искусством. Я знаю, как это делается. Но не всякая женщина способна к проституции, не всякий юрист способен быть вымогателем. А по-честному работать, как в англо-американской системе, я не вижу сейчас возможности.

И

Инерция. Просто так взять и кого-то выпустить из тюрьмы — это совсем непростое дело. Насколько я помню по своим уголовным делам, когда следователем работал, было несколько человек, которых бы я хотел отпустить. У кого-то старик-отец инвалид, которому уход нужен. Он во всем признался, доказательства есть, он никуда не убежит, а инвалид лежит, и за ним ухаживать некому. Ходил, пороги обивал, но нет-нет-нет. Мне ни одного человека не удалось освободить. Я объясню. Это считается за сбой в работе: [освободили] значит был незаконный арест. Освободить можно, но тогда надо признать, что арест был ошибочный. Я не знаю, откуда это пошло, по-хорошему, человека заключают под стражу на определенный срок, на два месяца обычно. По замыслу законодателя, можно следствие вести дальше, а человека освободить. Но у нас с незапамятных времен повелось: если человек задержан, то он должен становиться подозреваемым, потом обвиняемым, потом подсудимым. Это старая система. И будущий осужденный, только так. Сбой на любом этапе — это сразу служебная проверка, кому-то взыскание. Не за то, что освободили, а за то, что тогда засадили.

А запихнул дело в суд — дальше забота судьи. И судья не слишком озабочен, он знает, что в вышестоящей инстанции приговор устоит, если он будет обвинительным. Под стражу попал — пропал.

К

Кампании. Объявляется кампания, и сразу огромное количество дел, и всем не меньше года, и всем лишение свободы. При мне была кампания [борьбы] с контрафактом. Приходили домой — и раз, пирата поймали! Сейчас со страшной силой разворачивается борьба с мыслепреступлениями. Выносятся абсурдные приговоры: судят за репост, а кто постил, не привлекается. То же самое про Милонова с майкой. Было и у нас такое, но носило не такой страшный характер.

Круговая порука (коллективная ответственность). Судей потихоньку стали приструнять. Чтобы судья получил назначение — проводилась спецпроверка в [его] отношении. Материалы передавались в президентскую администрацию, и фээсбэшники решали, какой материал давать в АП, а какой не давать. Да, АП принимала решение о назначении судьи.

О председателях суда вообще не говорю, он полностью зависим от местной власти. В провинции, если ему районная администрация крышу не починит, ему придется объявлять перерывы на время дождя, потому что вода течет во время заседаний. Значит, председатель плохой, бумагу за свой счет покупаем. Судья, он может где-то немножко сказать: я человек принципиальный, оставьте меня. А председатель должен быть дипломатом, это должность политическая. Когда-то у председателя были доверенных один-два судьи для специальных решений. А потом все стали доверенными: вдруг он что-то напортачит — это он не только для себя сделает плохо, но и для председателя. Начинается круговая порука. Коллективная ответственность.

Судью замордовать даже в то время ничего не стоило. Как встроить строптивого судью в вертикаль? Отменять решения по его делам. Он оштрафовал человека на 500 рублей, а кассационная коллегия написала, что нет состава правонарушения. Судья написал, что нет правонарушения — кассационная решение отменила. Прецедентного права у нас нет, и ссылка на другие дела никогда в суде не помогает.

И судья сидит по уши в отменах. А у них тоже есть судебная статистика, есть процент отмененных. У них совещания проходят, поднимают председателя суда и проквашивают, вопросы задают: вы нам каждый год говорите о принимаемых мерах, а процент оправдательных приговоров растет и растет! И судья назад тянет. Думать надо, ему говорят.

Л

Лимонов. Я начал понимать, что такое Лимонов, что из себя представляет организация, какая тут игра со спецслужбами, когда по большому делу лимоновцев (о захвате Минздрава — МЗ) явный организатор Лимонов сидел в первом ряду и явно торжествовал. Он выходил и давал интервью прессе. Если он руководитель организации — он должен отвечать за все.

2 августа 2004 года группа активистов НБП (позже партия была признана экстремистской организацией и запрещена) ворвалась в здание Министерства здравоохранения на Неглинной улице и забаррикадировалась в кабинетах в знак протеста против монетизации льгот. Семеро участников захвата в декабре того же года были осуждены Тверским районным судом Москвы по части 2 статьи 213 УК (хулиганство с применением предметов, которые могут использоваться в качестве оружия) и части 2 статьи 167 (умышленное уничтожение или повреждение имущества в крупном размере). Обвинение в процессе поддерживал Сергей Цыркун.

Эдуард Лимонов с группой соратников был задержан в апреле 2001 года на пасеке близ алтайского села Банное. По версии следствия, нацболы готовили вооруженное вторжение в Казахстан, мечтая создать на севере страны самопровозглашенное русское государство.

Спустя два года, в апреле 2003-го, Саратовский областной суд приговорил Лимонова к четырем годам лишения свободы, признав его виновным по статье 222 УК (незаконное хранение, перевозка оружия). При этом суд счел недоказанной вину писателя в попытке свержения государственного строя, приготовлении к терроризму и покушении на создание незаконного вооруженного формирования; прокурор запрашивал для него 14 лет.

Летом 2003 Лимонов получил условно-досрочное освобождение.

Но я же был взрослый человек, не первый год служил и все прекрасно понимал. И совершенно не я решал, привлекать его или нет: по Лимонову решение принималось на самом верху. С чисто юридической точки зрения: по прошлому приговору Лимонову просили 14 лет, дали четыре года, а прокурор протест не выносил. Вышел он намного раньше и в настоящей колонии не сидел. Он сидел в спецкорпусе, где сидят интеллигентные люди; приехал в колонию в мае, а в июне его встречали на Курском вокзале.

Лимонов человек известный, с изученной биографией: почему его выпустили из СССР, какая у него была репутация в эмиграции. В какой-то момент он почувствовал себя свободным от прежних обязательств и решил немного похулиганить. А потом поводок прикрутили, вот и вся история.

Люстрация. Убрать всех и набрать новых. Люстрация. Я отношусь к ней не просто положительно. Я считаю ее единственной возможностью исправить ситуацию в стране. Без люстрации обойтись нельзя.

Должен существовать запрет на занятие должностей. Причем я прекрасно понимаю, что я и сам ему подлежу. Должен, правда, быть срок давности определенный. Но на несколько лет надо отстранять. Когда говорят, что мы потеряем профессионалов… Если профессионал коррумпирован — это уже не профессионал.

Судебная система — в первую очередь. Там не мешало бы выборность ввести, по крайней мере, на районном уровне. Я считаю, что мировой судья на своем участке должен быть людям известен и людьми выбран. Причем с возможностью его переизбрания года через три и с ограничением сроков. Либо ротация. Хочешь снова быть мировым судьей — выставляй свою кандидатуру в другом районе. Там тебя никто не знает, но можешь рассказывать о себе: расклеивай листовки, как муниципальные депутаты.

Сохранить можно только технических работников, кто всю жизнь работал на технических должностях; шоферы пусть работают дальше. А кто работал на оперативных должностях от участкового и выше, то тут на несколько лет человеку надо заняться чем-то другим. Чтобы не набрать только молодежи, которая будет учиться на живых людях — надо привлекать старшее поколение. Тех, кто давно ушел из системы. Они точно связи свои потеряли, они не коррумпированы, они вступили в такую полосу жизни, когда это им все неинтересно — решалово и прочее. Вот для них надо создавать должности, что-то вроде комиссаров в Красной армии: они должны быть такими дядьками, которые будут обучать молодежь и делиться опытом. На пенсии скучно, желающих тряхнуть стариной очень много.

М

Маньяк. У нас был маньяк, который душил женщин. Тогда стояли пивные ларьки, возле которых люди пили пиво. Он там и знакомился, очень удобно. Он с ними куда-то шел, заводил в удобное ему место, набрасывался, душил, насиловал — но как-то извращенно, не оставляя своих биологических следов. Поэтому и вывернулся. Очень интересное было дело. Он хитрый был, совершал преступления поочередно по обе стороны Шелепихинского моста. Как бы действовали два маньяка: по одному дело завели в Центральном округе, а по другому — в Западном.

Мы понимали, что, скорее всего, это один и тот же. А какие основания для соединения дел? Никаких. Два штаба работают, две группы. У тех свои потерпевшие и свидетели, у нас свои. В конце концов, как-то договорились, нам дело передали от них. Было много свидетелей, кто его видел из публики, что пиво пила. И он приметен был: толстые губы, как у негра, и все время в кепке. Поэтому по всей Москве была дана ориентировка, и задерживали огромное количество людей с губами и в кепках. Среди задержанных нашелся настоящий негр, он тоже был с губами и в кепке. К тому же, шел с девушкой. Все совпадает!

Я помню, приезжаю в отдел милиции, а их, сердешных, свозили со всей Москвы: кого-то из Люблино, из Выхино. Они недовольны были, что заграбастали и в отдел везут. Набивали их плотно, сажали подозреваемых в актовый зал. В зале говорят: граждане маньяки, идите на второй этаж.

Просеяли ситом, нашли его. По каждому эпизоду на него что-то было, но везде недостаточно. Одна женщина говорит: я на 98% уверена, что это он. Другая говорит — я не могу сказать, он или не он. Вроде, такой же, но у того были ботинки на толстой подошве, а у этого на тонкой. Не возьму греха на душу! И все так. Обнаружили его волос на трупе одной из женщин, задушенной в подъезде, экспертиза показала. Но как туда попал этот волос? А кроме волоса больше ничего. У него шарф нашли, которым предположительно он душил, но ни один эпизод ему невозможно вменить, только «предположительно». А он в СИЗО сидит, ни в чем не признается. И на улицу его не выпустишь — это значит убить кого-то своими руками.

Все продлевали и продлевали срок следствия. Потрошили свидетелей и потерпевших, хватались за все. Повторный обыск даже у него провели — редчайший случай. Ничего! В итоге это единственный мне известный случай в мировой криминалистике, когда маньяк-серийник сел за получение взятки. Он раньше служил в милиции метрополитена и уволен был. Тогда бабушки стояли, торговали чаем каким-то, кофе. Он с них получил взятку в виде двух банок кофе, за что был уволен. Он этот факт признал, был рапорт в деле. Разыскали тех бабушек, адреса остались, их опросили. И это квалифицировали как получение взятки, причем неоднократное. Он не с одной бабушки взял, а с двух. И отправили это в районный суд. А судья, прочитав дело, понял, кто перед ним находится. И за две банки кофе выписал девять лет лишения свободы. Я дальнейшую судьбу его не знаю, но преступления такие прекратились.

Маркелов. У меня был друг — Станислав Маркелов, мой сокурсник, известный адвокат. Он у меня на свадьбе был, я у него. Он ночевал у меня дома неоднократно, я у него. Мы дружили семьями.

Надо сказать, я долгое время сомневался, что посадили [его] настоящих убийц. Я довольно близко знал Станислава и его адвокатскую практику. Были дела, которые я расследовал как следователь, а он в них участвовал как адвокат — когда он делал первые шаги в адвокатуре, ему нужно было набрать опыта. Его знали как активиста, но не как адвоката. Ему надо было наработать практику, я ему это обеспечил: у меня было много дел, я его приглашал.

Это недолго продолжалось, Станислав перешел на политические дела. Каждый адвокат по уголовным делам — немножко в группе риска, если он защищает не тунеядцев, хулиганов и алкоголиков. Маркелов работал с кавказцами, часто бывал в Чечне, он защищал антикадыровцев. И я допускал, да… Версий было несколько, и чеченский след там тоже обсуждался.

Сейчас я не сомневаюсь, что Тихонов и Хасис — настоящие убийцы. Сейчас все знают [историю БОРН] после процесса Ильи Горячева — это провокатор, создавший эту террористическую группу. И там упоминались фамилии людей, связанных с АП. Я не исключаю, что заказ шел из АП. Может, они и сами учудили, ребята отмороженные.

Последние месяцы мы со Станиславом не общались, он ушел в политику, в активизм. Он с лимоновцами контактировал. Станислав был очень мудрый человек, в дружеских разговорах наедине он не совсем так высказывался, как для прессы. Он очень иронически ко всему относился, критически. Отзывался по-доброму, конечно, при этом. Так же он относился к лимоновцам: «Ну ты их взбаламутил, этих чертей!». Он тоже считал, что все это управляется откуда-то сверху.

Н

Наркотики. Дела о наркотиках мы вели, если они были сопряжены с иными преступлениями, нам подведомственными. Тогда наркоман на наркомане был. И наркотики были дешевые. Если нарик еще что-то совершил, достойное внимания, то мы занимались. А вообще, полицейские всех направлений и подразделений кормились с этих наркобарыг. Им даже не надо было ловить барыг — они товар изымали. Изъяли они метадон — а он дороже героина, на вес золота — и выкупай, вот тебе 24 часа. «Привезешь чемодан», — сумму ему называют. Он приезжает и выкупает всю эту дурь.

А откуда знаю про эти вещи — мы проводили оперкомбинации. Надо нам барыгу прищучить. А как? Он при себе наркотики не носит. Мы ему сообщали: ты можешь приехать и выкупить своего верблюда, который все возил. Ну, приезжает какой-то бригадир с деньгами, мы его и принимаем — во-первых, попытка дачи взятки должностному лицу, а во-вторых, он сам себя подвязал к этому товару. И под белые руки его, красавца. Мы их допрашивали, я от них и знал, что это обычная практика. И верблюда этого он не в первый раз приехал выкупать, и товар тоже. Раньше просто у него удачно выходило.

Нацболы. Я участвовал в нескольких процессах национал-большевиков.

Я обвинял нацбола, — это дело, которое не попало в газеты и которое совершенно не упоминалось нигде — который сделал что-то сам, а не от лица организации: совершил мелкое преступление, а именно — вандализм, по собственной инициативе. В знак протеста он порезал вены и облил отделение полиции. Он не получил ни помощи, ни медийной раскрутки. Его судил мировой судья, и никто не пришел его поддержать. Ни один человек. Я был очень этому удивлен поначалу.

Другое шумное дело — Голубович и Николаев. Они обвинялись в том, что на марше «Антикапитализм» ударили милиционера. На меня еще тогда сильное впечатление произвела их позиция: это не мы. С моей точки зрения — абсурдная. Когда хулиган что-то натворит и скажет: это не я, то для хулигана это позиция логичная и даже уважительная. Уголовник должен вообще все отрицать с точки зрения авторитета. Когда совершается политическая акция, то политик должен использовать скамью подсудимых как трибуну. Пресса — пожалуйста, говори, что хочешь. Когда судили террориста Ивана Каляева, он на суде так и сказал: когда вы будете выносить мне смертный приговор, желаю вам его так же твердо произнести, как я привел в исполнение свой. Поэтому его хулиганом и шпаной никто не называл. Убийца, террорист — да. Но политический.

Когда судили Николаева и Голубовича — они говорили: «Это не мы». Мне пришлось в суд принести газету, купленную в переходе, где [на фото] он, задрав ногу, наносит удар.

Милиционера он бил на площади, да красуясь перед камерами. Я только удивился, куда все это делось в суде. Ничто не мешало ему сказать: бил, буду бить, нас миллионы, всех не перевешаете. На его срок это бы никак не повлияло и не ухудшило бы его положение.

У них был шанс — они могли стать политзаключенными при желании. Если бы они не занимали эту позицию пойманного за руку хулигана.

О

ОБЭП. Мне говорили знакомые из ОБЭПа еще в 1990-е годы, что там надо было платить деньги за очередное звание. В других подразделениях милиционер мог купить внеочередное звание. Можно было и бесплатно его получить, совершив подвиг. Но в принципе, если милиционер из капитана хотел стать майором, он заносил деньги через отдел кадров. А если не заносил, то должен был ждать по выслуге. В ОБЭПе он навсегда оставался капитаном, пока не занесет. Все сотрудники милиции считали, что ОБЭП идет впереди всех по коррупции. То, что происходит в ОБЭПе сейчас, через два года будет во всей милиции, а еще через два года — в прокуратуре. Такая примета существовала, и она не знала сбоев и исключений. Но все меняется. На моих глазах ОБЭП перестал играть такую роль, и его место заняла служба собственной безопасности. Там вообще без денег никакой вопрос не решался. Туда, чтобы устроиться, нужно было чемодан занести.

Оружие. Мы говорили, наше оружие — слово Божье. Но у меня коллеги были, которые не ездили на место происшествия без автомата Калашникова. Но это в соответствующих местах, где сильно стреляют. При этом было много неучтенного оружия, потому что его сложно было в то время сдать — это надо было его возить на отстрел, куда-то еще на регистрацию… Куча бумаг. А в чем его повезешь? В метро с ним не поедешь. Все об этом знали, наверное: часть изъятого у преступников оружия — оно повторно поступало в оборот. Его изымали у других преступников потом.

Вот есть какой-то рэкетир, он терроризирует всех, данью обложил. Люди боятся на него писать заявления. На него заявления напишем, его выкупят, и он нас всех закатает. Как поступают с рэкетиром? Принимают его. А что у тебя в заднем кармане штанов? Ствол. Он, конечно, подложный. У него есть и настоящий, но с ним его ловить надо и доказывать. А подложить проще. Вообще, сфабриковать преступление проще, чем его раскрыть. Когда раскрываешь преступление, всегда свидетели путаются, потерпевшие что-то забывают, боятся, преступники путают следы, у них тоже есть всякие ложные алиби, пути отхода и прочее. А когда дело фабрикуется, все совпадает идеально — не придерешься.

Очень приятное чувство. Грань начинается там, где человека начинают склонять [к совершению преступления]. О чем и сказано в законе об ОРД.

Были кошельки-ловушки, даже квартиры-ловушки. И если кто такой кошелек забирал — то шел под суд. Некоторым сотрудникам это так понравилось, что они невиновных людей оформляли. Статистика, раскрываемость. Четверых или пятерых сотрудников оперчасти в центре Москвы я отдал за это под суд. А дело вскрылось благодаря одному судье: ему поступило дело о грабеже, и он обратил внимание, что похищены две стодолларовые купюры. А так получилось, что он за пару месяцев [до этого] рассматривал такое же дело о двух похищенных стодолларовых купюрах. Это же купюры с одним и тем же номером похищают в том же самом районе! Судья направил дело на допрасследование, к чему-то придравшись, но нам сообщили. Мы это дело раскрутили.

Я лично ездил к этому [обвиняемому в грабеже] человеку в Бутырку, допрашивал его уже в качестве потерпевшего и вручил ему постановление об освобождении из-под стражи. Это очень приятное чувство. Когда я в тюрьме отдал ему постановление, он не верил, считал, что это какая-то уловка, и ему сидеть. В камере ему сказали: на тебя хотят навесить что-то еще, какой-то тяжеляк. Но он освободился и уехал домой.

П

Парашют. Есть такой термин. Это такой состав преступлений, который в суде устоит. Когда что-то шаткое — то ли осудят, то ли нет, что-то смутное. Если вломятся 20 собровцев к какой-то девушке, то это 318 УК (применение насилия к представителю власти — МЗ) — хотя как она побьет собровцев? Смеяться будут. Если только поцарапает… Лучше вот тогда 319 УК (оскорбление представителя власти). По этой статье девушку осудят, а содержание притона — на усмотрение судьи. Так что и 318-я, и 319-я — вполне ходовые статьи. Ну, например, взяли квартирного вора, но не с поличным. Да, он профессиональный вор, грузинская или абхазская группировка, связка ключей. А вещи успел сбросить. Но дайте ему 319-ю статью — и он идет под суд.

Потерпевшие. Среди сотрудников правоохранительных органов очень непочетно быть потерпевшим. Один хороший знакомый, отличный опер, очень не хотел давать показаний и быть потерпевшим — на личных отношениях пришлось [уговаривать], иначе мы теряли этот эпизод. Еле-еле уговорил. Опер не должен быть терпилой, серьезно. Нет, ну когда стреляли, и он весь в дырках — это не обсуждается. А когда дали по физиономии, то рассказывать об этом в суде является унизительным.

Прослушка. Я так скажу. ФСБ в 1990-е годы сидели тише воды, ниже травы. Вплоть до того, что мы их приглашали на заседания координационные, а они говорили: «А зачем, ну чего мы там будем делать?». Они занимались терроризмом тогда, за пределы не выходили. Мы сталкивались с ФАПСИ, которых называли слухачами.

Ну естественно, нас прослушивали. Нас и судей. Мы смеялись. Я приходил на работу и говорил: «Товарищ полковник, прокурор-криминалист Цыркун на работу прибыл». И по телефону то же самое. Когда я был назначен на должность, собрали нас в одной из вышестоящих прокуратур и сказали: мы вам сообщаем, нам регулярно передают телефонные разговоры. Так вы имейте в виду, поменьше болтайте. А то, как назначишь кого на руководящую должность, человек считает, что поместье, кормление получил. И начинает обо всем трепаться.

Р

Регионы. Где-то китайские контрабандисты, где-то открытая граница с Казахстаном, где-то при выезде на место происшествия всю группу вооружают автоматами Калашникова. Где-то для того, чтобы съездить на место преступления и описать труп, надо ждать навигации или вертолет вызывать. За Полярным кругом не выключают двигатель, и может кончиться бензин. Петербург имеет свою специфику, Москва — свою. Когда провинциала назначают на руководящую должность в Москву, у них принято приходить с идеей, что в столице одни дураки и бездельники, а он научит всех работать. Это же верно и наоборот, когда человек из мегаполиса оказывается в провинции.

РОД. Я встречался с людьми из РОДа после того, как Наталья Холмогорова ездила в колонию к этой гречанке, Хасис ее фамилия, и общалась с ней. Наталья потом рассказывала среди своих про эту историю. Причем я не скрывал от них, что я друг и сокурсник Станислава [Маркелова]. Я сотрудничал с Холмогоровой на протяжении нескольких лет.
Глава правозащитного центра «РОД» Наталья Холмогорова известна как организатор кампаний в поддержку предполагаемых жертв «этнической преступности», русских националистов и участников межэтнических столкновений. Холмогорова считает недоказанной вину неонацистов Никиты Тихонова и Евгении Хасис, осужденных за убийство адвоката Станислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой.

Так получилось, что после крымских событий наши взгляды разошлись. Мне не нравится отношение РОДа к данному конфликту. Когда начались все эти столкновения — сначала мордобои, потом замелькал огнестрел, потом стали людей убивать — РОД все это воспринимал позитивно. В их представлении это «русская весна» и так далее. Я своих взглядов никогда не скрывал: я считал это спецоперацией спецслужб.

«Русский марш». В последний раз не был, до этого ходил. Но с «Русским маршем» произошла удивительная вещь: стихийно из него выперли всех прокремлевских националистов типа Крылова и Просвирнина. В последнее время там участвуют только непримиримые, настоящие русские националисты. Есть радикальные, есть умеренные, но настоящие. Я не вчера родился и знаю методику агентурной работы. Я уверен, и там полно агентов и провокаторов. Это, кстати, одна из причин, почему я туда не хожу. Пользы своим приходом я не принесу, а становиться на учет как какой-то там элемент мне не хочется. У меня дети-допризывники. Человек с семьей уязвим. Отправят их служить через год, через два туда, где что-то типа «ингуши — сила». В Дагестан. А это хуже каторги, лучше бы меня в тюрьму, честное слово. Поэтому я не могу участвовать в антиправительственных мероприятиях полноценно.

С

СИЗО. Попавший под стражу вообще становится беззащитен. Например, его можно просто убить. Я удивился недавно делу, когда начальника космического зарезали в СИЗО. Я удивился, что ножом. Обычно делают не так. Нож в камере — это косяк для исполнительной системы. Обычно либо «повесился», либо «упал». Весь в телесных повреждениях.

На моей территории находился один из двух крупнейших изоляторов — Бутырка. Второй — Матросская тишина. А в Бутырке тогда народу сидело полно. В среднем, скажу, трупа три было в неделю. Сердечная недостаточность, покончил с собой, несчастный случай. У меня была следовательша одна, которой я все материалы такие отписывал. Специалист по Бутырке. Все материалы были отказные, ничего не докажешь.

Один раз возбудили уголовное дело. Там ситуация была следующая: один парень по небольшому преступлению находился под подпиской о невыезде. А он был, видимо, алкоголик — он приходил на заседание суда заметно выпимши. Судье надоело, и она его закрыла. Его привезли и в тот же день убили в изоляторе. Убили два сокамерника, которые сказали: «Да, это мы его убили. Только нас нельзя судить, потому что мы уже признаны невменяемыми по своим делам». Его посадили в психическую камеру и забили насмерть!

Дело мы, конечно, возбудили. Ко мне приходила его мать в слезах. Мне было так неудобно перед ней, что мы не можем это дело в суд направить даже. Я ей стал объяснять: понимаете, во-первых, мы не докажем, что это они, как ни парадоксально. Они говорят: это мы, но вы нам не верьте, потому что в заключении экспертизы сказано, что мы не можем давать показания. Мы психи. Во-вторых, если все равно направлено дело в суд, то что с ними сделают? Отправят на принудительное лечение. Так уже есть решение о принудлечении. Один направлен в Смоленскую область, другой в Московскую. И факт еще одного уголовного дела не изменит вообще ничего. В итоге мы по этому делу обвинения никому не предъявляли. Дело приостановили за неустановлением лица, совершившего преступление. Но это было единственное дело при мне по факту убийства в Бутырке.

Старые дела. Старые дела, они почти всегда раскрываются случайно. Это очень-очень редкий случай, когда берешь старое дело — а тут чуть не дожали, чуть не доработали. У меня такое было однажды. Был человек, как доктор Джекил и мистер Хайд. Был добропорядочным и законопослушным, по ночам с ним что-то случалось. Он выпивал бутылку водки, шел по улице и первую встречную женщину насиловал. Одна из потерпевших была 1927 года рождения, другая была церковнослужащая, она свечки в церкви продавала. То есть ему было все равно, кто перед ним. А потом он у жертв похищал сапоги и как трофеи уносил домой. У него дома была коллекция сапог. Когда к нему пришли с обыском, сестра сказала, что сапоги ее. Взять сотрудниц-женщин с собой не догадались. А мужчины даже не догадались примерить сапоги. Благодаря этому он тогда вывернулся.

Дело лежало в архиве четыре года, случайно оно мне попалось. Парня я этого нашел. Но он перестал насильничать. Перестал водку пить, а в трезвом виде у него такие наклонности не проявлялись. Провели психиатрическую экспертизу. Судья посоветовал ему больше не пить и выписал условный срок. Прошло много лет, в течение которых он ничего плохого не совершал, утратил опасность для общества. Я его не арестовывал по той же причине — не хотел брать грех на душу. Он явился, честно все рассказал, когда я его слегка прищучил. Он говорит: я тогда хотел вывернуться, а сейчас судите, как хотите. Повинную голову меч не сечет.

Статистика. Вообще, если человек умер в тюрьме, для следователя это не здорово. Не довел дело до суда. В статистику шли дела, направленные в суд. Прекращенное дело считалось брак в работе, работа на корзину. Была даже статистика прекращенных дел, и считалось — так, неофициально — что прекращать можно не более 20% уголовных дел. Вот закончил пять дел, в суд направил, одно можешь прекратить. Но вообще старались не прекращать. Вот умрет кто-нибудь — придется прекратить за смертью. Срок давности истечет — опять придется прекратить. Поэтому все, что можно, направляли в суд. А там судья пусть решает. Если судья дело прекратит — это нам не будет в минус.

Бывало даже, что людей, которые попадают под очередную амнистию, уговаривали писать заявления: «Я являюсь убежденным преступником и прошу амнистию ко мне не применять». Потому что без согласия человека прекратить дело нельзя. Дело направляли в суд, а ему говорили — ты такую фигню напиши, тебе хуже не будет. А в суде на первом заседании говори, что передумал и просишь себя амнистировать. Человек шел под суд и в первом заседании говорил: я так подумал, раскаялся, решил начать новую жизнь. И счастливый судья тут же прекращал дело: не надо рассматривать, слушать, вызывать кого-то.

Статус судьи. Самый честный, принципиальный судья может абсолютно законно лишиться статуса. Потому что большая нагрузка. Поэтому любой судья, если он начнет строптивиться, его начинают проверять по дисциплине: насколько он успевает дела отписывать и в канцелярии сдавать. Берут канцелярию и проверяют, не нарушил ли сроки. И говорят: ну что так, братец? Чем вы можете объяснить, что у вас много дел вовремя не сданы в канцелярию? Разговор один на всех. Если вы посмотрите дела о лишении статуса, у судьи два аргумента: все нарушают по времени — или конфликт с председателем суда. И судье деваться некуда. Могут статуса лишить, а могут «уйти» по-хорошему.

Т

Теракт. Я руководил осмотром места происшествия на Манежной площади — это так называемый теракт у Националя. Там неприятная история случилась. Мы еще вели расследование, но там у одной женщины была оторвана голова. И один из милиционеров решил, что она и есть террористка-смертница. Он вытащил у нее документы и дал это в эфир. Мы еще осмотр не закончили, а уже в эфире объявили смертницу.

А она на самом деле оказалась сотрудницей Министерства юстиции. Причем она была подругой жены моего сослуживца. И он позвонил мне, а я там на месте происшествия. А он мне: «А зачем объявили по телевидению, что она террористка?! Не террористка она». Я стал выяснять, откуда это пошло, мне говорят: «Это она, видишь у нее голова оторвана». А я говорю: «Да вот же голова у нее рядом с рукой лежит». Там рядом еще одна — рыжая. Это и была террористка. То есть она лежала с двумя головами: одна своя, а другая террористическая подкатилась.

Теракт расследовали прокурорские, но не районного уровня. У меня всех следователей забрали на неделю, Тверская районная прокуратура осталась без следственной части. Райком закрыт, все ушли на фронт. Мне пришлось в прокуратуру Москвы ездить и объяснять, что у нас тоже совершаются преступления, и не все федерального масштаба, и кто-то должен их расследовать.

При мне был еще странный такой теракт в кафе. Почему странный, сейчас объясню. Там какая-то смертница то ли не подорвалась, то ли еще что-то, приехала группа — следователь-фээсбэшник и тот, кто должен был разминировать. Он вот и взорвался. «Все, говорит, я пошел, — сказал. — Вы не подходите, я погляжу, дам отмашку». И кааак лупануло.

Турнир с выбыванием. Вот видите слева автостояночка? Там много лет назад была пивная города Кунцево Московской области. Тут были везде домики с садами и огородами. А в пивной каждый вечер собиралась местная пьянь, устраивались драки и прочее. Когда там одного человека зарезали в пьяной драке, то подъехала милиция и взяли всех, кто там находился. Люди сидели несколько дней в милиции без всякого оформления. У них был такой турнир с выбыванием. Кто говорил, что ничего не видел — сидел дальше. Кто начинал говорить: давайте я все подпишу — тех освобождали. Таким образом двое вышли в финал. У одного из них руки были в крови, а другого взяли возле трупа. Он был друг [погибшего] и он его подхватил на руки, у него одежда в крови изгваздалась.

Два финалиста сидели уже пять дней. Один из них понял, что пошла игра на вылет, и дал показания на другого. Я, говорит, своими глазами видел, как он убивал. Молодец, давно бы так, сказали ему. И того, второго, оформили, перевели в следственный изолятор. Кстати, все пьяницы изменили потом свои показания, но поздно, в деле уже написано. Человека отдали под суд и приговорили к высшей мере.

Его должны были расстрелять, но по случайности делом заинтересовалась известная московская адвокатесса, она через 10-15 лет прославилась защитой диссидентов. Это был конец 1950-х. Она обнаружила следующую деталь. Ни при предполагаемом убийце, ни при убитом не был обнаружен нож. А человека-то взяли сразу, не отходя от кассы. Были предприняты поиски ножа в радиусе 150 метров. Прочесали все огороды, заборы, сады — нож так и не нашли. Получалось, что убийца унес нож с собой. Забросить его на 150 метров предполагаемый преступник никак не мог, адвокат даже приводила данные результатов спортивных соревнований по метанию копья и молота. Получалось, что спортсмен-олимпиец не может закинуть нож дальше 150 метров. Только из-за этого отменили смертный приговор, вернули дело на новое рассмотрение. И по существовавшей в то время практике его осудили все равно за убийство, но поскольку доказательств нет, ему дали не высшую меру, а 10 лет. И он очень довольный, что не расстреляли, поехал и даже жалобу не писал. Вот это типичное дело той эпохи.

Читайте так же:

Поделиться в соц. сетях

0